И тут начинается непредвиденное: Дэдэ плачет. Я обескуражен. Он ревет, как маленький, задыхаясь от рыданий, смахивая грязными лапками слезы, пуская слюну и подвывая. У меня внутри все аж переворачивается, как машина на ходу во время гололеда.
– Ну, папаша, – мурлычу я, кладя руку ему на плечо. – Что это с тобой приключилось? Что за страшное горе?
– Это не я, – хнычет Дэдэ. – Правда, не я.
– Что не ты?
– Не я взял ее ошейник!
Глава 4
А, парни? Признайте, что у малыша Сан-Антонио есть нюх! Каким идиотизмом поначалу казалось искать этот злосчастный собачий труп. Я, правда, и до сих пор не знаю, зачем он мне нужен, – чтобы это выяснить, надо переждать, когда Дэдэ перестанет хныкать. Нетрудно сообразить, что его слезы в немалой части состоят из выпитого вчера красного вина. Из всех человеческих огорчений огорчения пьяниц – самые искренние, но и самые короткие. Не проходит и нескольких минут, как мой собеседник обретает утраченное равновесие. Он успел отрезветь, и взгляд его меняет выражение. Теперь передо мной не престарелый мальчик, витающий в облаках, а крестьянин, унаследовавший от бесчисленных поколений предков хитрость и недоверчивость. Рот у него на запоре, а глазки так и бегают.
– Вот и хорошо, Дэдэ, – одобрительно кидаю я. – Вижу, ты снова в форме. Читать умеешь? Он кивает. Достаю удостоверение.
– Видишь? Большими буквами: «полиция». Для любого обывателя это конец. Когда перед ним произносят это слово, он вянет, как осенний салат. Дэдэ – не исключение. От испуга он икает. Потом его охватывает дрожь.
– А теперь я проясню тебе твое положение, – задушевно говорю я. – Вариант первый: ты мне выкладываешь все, что знаешь насчет дохлой собаки. Я уверен, что кое-что ты знаешь, – у меня свои сведения. Вариант второй: ты молчишь. Тогда я достаю свой шпалер и у тебя начинаются неприятности. Какие? Трудно предсказать заранее. Ты меня понимаешь?