Я зажигаю лампу, поправляю чадящий фитиль и засовываю мой электрический фонарик в карман. И тут же разражаюсь гомерическим хохотом, только сейчас обратив внимание на изысканность костюма собеседника. Кроме залатанной рубашки, на нем ничего нет. Однако он настолько не отошел после вчерашнего, что ему совершенно наплевать, прикрывает какая-нибудь тряпка его яйца или они болтаются на свободе. Сейчас он куда больше озабочен тем, кто это столь неожиданно к нему пожаловал.

– Здравствуйте, – вежливо бормочет он. Я тронут.

– Почему бы тебе не надеть свои штаны, Дэдэ? – столь же вежливо интересуюсь я.

Он наконец замечает, что не вполне одет, и торопливо запихивает свое жалкое мужество в вытертые брюки.

– Не пугайся, дорогой, – продолжаю я, – мне только нужно кое о чем тебя спросить.

– О чем это? – каркает он.

– Помнишь ту белую собаку, которую задавили на дороге? Что ты с ней сделал?

– И вы о том же? – бормочет пьяница.

– Как это – о том же? – я аж подпрыгиваю от неожиданности.

Дэдэ трет глаза и, судя по всему, отчаянно пытается привести в действие свои одеревеневшие мозги.

– Чевой-то? – вопрошает он.

– Почему ты сказал, что я о том же?

Он снова трет глаза, и, кажется, на сей раз туман в его голове малость проясняется. До него потихоньку начинает доходить, что мое присутствие в его хибаре в такой час не соответствует не только правилам приличия, но и французскому законодательству.

– Чего вы от меня хотите? – ворчит он. – Собаку? Нет у меня собаки.

И я внезапно вижу в его глазах безумный страх. Та-ак! Это еще откуда? Чего он так внезапно испугался?

– Я не говорю, что у тебя есть собака, дружище, – увещеваю его я. – Просто хочу поговорить о белой собаке. Помнишь, ты подобрал ее на дороге? Куда ты ее дел?

Дэдэ не отвечает, лишь молча переминается с ноги на ногу.

– Не стоит играть в прятки, – мягко говорю я. – Отвечай лучше: куда ты задевал ее скелет?